— В сторону! — повторили сзади, а потом Харан увидел то, чего бы предпочел не видеть — в самую гущу лигиррийцев с ревом ударил огненный шар. Пахнуло жаром, словно Харан сунул лицо в дышащий пламенем кузнечный горн, из сердцевины огненного клубка, в которых обратились лигиррийские «черепахи», раздался исполненный боли и ужаса многоголосый крик, слышный даже сквозь рев пламени, и тут же оборвался. Бойцы Харана, опасаясь сгореть, отшатнулись назад, разбив строй, но это уже было неопасно — лигиррийские «черепахи» попросту перестали существовать.

Секунду Харан соображал, зачем понадобилось кидать горшок с огненной смесью, а потом понял — если бы Энвальт сразу ударил огненным шаром по первой «черепахе», можно было бы задеть своих бойцов.

Не прошло и нескольких мгновений, как колдовское пламя погасло. На выжженной, покрывшейся широкими трещинами земле остались только холмики жирного пепла, в который обратились лигиррийцы, россыпи полопавшихся, перекрученных от страшного жара пластин доспехов, и какие-то странные почерневшие металлические рамы — Харан не сразу понял, что это железная оковка щитов. Нескольких бойцов вырвало — смрад сгоревшей плоти и сожженных костей был слишком силен, чтобы удержать в себе нехитрый обед. К счастью, порывы ветра понемногу разгоняли зловоние.

— Энвальт, ты, наверное, сам себя превзошел, я такого огромного огненного шара никогда не видел, — повернулся Харан к магу, и остолбенел. На лбу у Энвальта вздулись жилы, лицо налилось кровью, глаза, казалось, готовы были вылезти из орбит. Проследив за его взглядом, Харан закричал:

— Ложись! Все на землю!

Одни воины повиновались тут же, не рассуждая, другие помедлили, пытаясь разглядеть источник опасности — но, осознав, что им угрожает, падали на землю мгновенно, стремясь зарыться в любую сколько-нибудь заметную канавку или ямку.